Неточные совпадения
Наконец толстый, послуживши Богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет
службу, перебирается и делается помещиком, славным
русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет.
Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрачными залами, увешанными картинами, — палаццо этот, после того как они переехали в него, самою своею внешностью поддерживал во Вронском приятное заблуждение, что он не столько
русский помещик, егермейстер без
службы, сколько просвещенный любитель и покровитель искусств, и сам — скромный художник, отрекшийся от света, связей, честолюбия для любимой женщины.
Не величавый образ Колумба и Васко де Гама гадательно смотрит с палубы вдаль, в неизвестное будущее: английский лоцман, в синей куртке, в кожаных панталонах, с красным лицом, да
русский штурман, с знаком отличия беспорочной
службы, указывают пальцем путь кораблю и безошибочно назначают день и час его прибытия.
Огромная, превратившаяся в самодовлеющую силу
русская государственность боялась самодеятельности и активности
русского человека, она слагала с
русского человека бремя ответственности за судьбу России и возлагала на него
службу, требовала от него смирения.
Вся внешняя деятельность
русского человека шла на
службу государству.
А в Дерпте кутежей, то сеть попросту пьянства — и у немцев, и у
русских — было слишком достаточно. Кроме попоек и"шкандалов", не имелось почти никаких диверсий для молодых сил. Театр мог бы сослужить и общепросветительную и эстетическую
службу.
Он был поляк и католик, но служил сначала в
русской военной
службе, а затем по лесному ведомству, откуда и вышел в отставку «корпуса лесничих штабс — капитаном, с мундиром и пенсией».
Это был один из тех баронов Р., которых очень много в
русской военной
службе, все людей с сильнейшим баронским гонором, совершенно без состояния, живущих одним жалованьем и чрезвычайных служак и фрунтовиков.
Они не могли понять, — он не выдал им своей тайны, — что заставляет его менять большой город, прекрасную практику, кафедру старейшего
русского университета, которую он не нынче — завтра должен был занять, на казенную
службу в далекой Сибири.
Потом пили за здоровье Николаева и за успех его на будущей
службе в генеральном штабе, пили в таком духе, точно никогда и никто не сомневался, что ему действительно удастся наконец поступить в академию. Потом, по предложению Шурочки, выпили довольно вяло за именинника Ромашова; пили за присутствующих дам и за всех присутствующих, и за всех вообще дам, и за славу знамен родного полка, и за непобедимую
русскую армию…
Этот Зегржт был, вероятно, самым старым поручиком во всей
русской армии, несмотря на безукоризненную
службу и на участие в турецкой кампании.
— Цесаревич, великий князь Константин Павлович, мягок и добр по натуре, вспыльчив, но быстро отходчив, — говорил граф Аракчеев, — он сам всегда сознавался, что не создан для верховной власти, для тяжелой и ответственной
службы русского государя, и это главная причина его отречения.
Происходило это не потому, что она держала открытым свой дом, любила гостей и сама была отзывчива на приглашения. Напротив, Погорелова жила очень уединенно, была домоседкой и кроме церковных
служб по воскресным и праздничным дням, не посещала никого, а между тем, со всех концов Москвы приезжали к ней, но приезжали поодиночке, хотя всегда встречали истинно
русское хлебосольство.
Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пехотный полк, в котором имел честь начать
службу, с тем чтобы каждый день выбивать на нем пред полком
русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу… и потому ограничился одними студентами.
Может быть, для пользы
службы необходимо, чтоб
русский подох или, по малой мере, обмер?
— Собственно говоря, я никому напрасной смерти не желаю, и если сейчас высказался не в пользу немца, то лишь потому, что полагал, что таковы требования современной внутренней политики. Но если вашим превосходительствам, по обстоятельствам
службы, представляется более удобным, чтоб подох
русский, а немец торжествовал, то я противодействовать предначертаниям начальства даже в сем крайнем случае не считаю себя вправе.
— Оратор указал на то, что я служу родине пером. Господа! Трудная это
служба! Я не знаю, есть ли на свете
служба тяжелее
службы русского писателя, потому что ничего нет тяжелее, как хотеть сказать, считать себя обязанным сказать, — и не мочь сказать. Когда я думаю о работе
русского писателя, я всегда вспоминаю слова Некрасова о
русской музе — бледной, окровавленной, иссеченной кнутом. И вот, господа, я предлагаю всем вам выпить не за государя-императора, а
— Бьем тебе челом ото всего православного мира, — сказал Годунов с низким поклоном, — а в твоем лице и Ермаку Тимофеевичу, ото всех князей и бояр, ото всех торговых людей, ото всего люда
русского! Приими ото всей земли великое челобитие, что сослужили вы ей
службу великую!
Показал он свою
службу в ратном деле лучше, чем в думном, и прошла про него великая хвала от
русских и литовских людей.
— Должно быть, тонкая штука этот молодчик. Держит себя как настоящий принц крови. Чай, просто
русский прогоревший барин, лопотать по-французскому сызмальства научили, а в науках не превзошел, да и на
службе не годился. Дай-де заделаюсь принцем… и заделался.
Хотя поток времени унес далеко счастливые дни моей юности, когда имел я счастие быть вашим однокашником, и фортуна поставила вас, достойно возвыся, на слишком высокую, сравнительно со мной, ступень мирских почестей, но, питая полную уверенность в неизменность вашу во всех благородных чувствованиях и зная вашу полезную, доказанную многими опытами любовь к успехам
русской литературы, беру на себя смелость представить на ваш образованный суд сочинение в повествовательном роде одного молодого человека, воспитанника Московского университета и моего преемника по
службе, который желал бы поместить свой труд в одном из петербургских периодических изданий.
— Угадайте, чем можете заплатить? Ха-ха… Как это наивно, чтобы не сказать больше! Вы можете сослужить большую
службу русскому горному делу своим пером… Догадались?
— И я отлично вас понимаю, Нина Леонтьевна! — воскликнул Перекрестов. — Мне было достаточно увидать вас… И уж никогда я не сравню вас с другими женщинами! Знаете, Нина Леонтьевна, Раиса Павловна считает себя самой умной женщиной и не подозревает, как вы ей салазки смажете… Ха-ха! Вы сослужите
русскому горному делу золотую
службу, Нина Леонтьевна!
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно царскую
службу мою, святым делом, и взялся я за него, на старости лет, с молитвой да с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне не приходится. Я, сударь мой, хочу обучать ребят, чтоб они были добрыми христианами да честными
русскими людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж не смущайте вы нашего дела!
В Вене он остановился в «Hotel Imperial» на Ринге и, переодевшись и позавтракав, отправился сделать визиты двум знакомым, служащим в
русском посольстве, товарищам по
службе его старшего брата.
Менделеев уже в Симферополе на
службе. [Великий
русский ученый Д. И. Менделеев был тогда сильно болен. По совету Н. И. Пирогова перевелся на
службу в Крым.]
Смотритель говорит, что это поэт Александр Сергеевич, едет, кажется, на
службу, на перекладной, в красной
русской рубашке, в опояске, в поярковой шляпе (время было ужасно жаркое).
Впоследствии узнал я об его женитьбе и камер-юнкерстве; и то и другое как-то худо укладывалось во мне: я не умел представить себе Пушкина семьянином и царедворцем; жена красавица и придворная
служба пугали меня за него. Все это вместе, по моим понятиям об нем, не обещало упрочить его счастия. [Весь дальнейший текст Записок Пущина опубликован впервые В. Е. Якушкиным («
Русские ведомости», 1899, № 143).]
Служба в гвардии была самая легкая. За все отдувались многотерпеливые
русские солдаты. Офицеры, стоявшие на карауле, одевались в халаты, дисциплина и субординация были на втором плане. Генералы бывали такие, которые не имели никакого понятия о военной
службе. Гвардия, таким образом, представляла из себя придворных, одетых в военные мундиры.
Фридрих основывал свои расчеты на этом своем слепом орудии в Петербурге. Он надеялся также на жену Петра Федоровича, отец которой состоял у него на
службе. Говорили даже, что, когда он пристраивал ее к
русскому престолу, она дала ему слово помочь Пруссии. Но в этой женщине ошиблись все, кто думал сделать ее своим орудием.
Желая сделать день 29 ноября еще более памятным в истории ордена, император учредил, для поощрения
службы русских дворян, орден святого Иоанна Иерусалимского.
Хотя отец мой много лет состоял на
службе русского царя и в нашем доме все было на
русскую ногу, но по торжественным семейным праздникам у нас невольно возвращались к старым грузинским обычаям.
Александр Васильевич любил рассказывать этот случай как пример доблести и безграничного повиновения долгу
службы со стороны
русского солдата.
Он стучал ногами и кулаками в двери, оторвал от них массивную медную ручку в
русском вкусе и так ругался и орал на всю улицу, что перед квартирой Головинского собралась целая толпа любопытного городского люда: кухарки, мальчишки, кучера, чиновник, возвращавшийся со
службы, какие-то «молодцы» из лавки и т. д.
Старший адъютант дивизионного штаба, объясняя мне, что я записан на
службе вольноопределяющимся действительным студентом из иностранцев, сказал, что мне нужно, в видах производства в офицеры, принять присягу на
русское подданство и исполнить это в ближайшем комендантском управлении, т. е. в Киеве.
Считая, вероятно, для сына, предназначаемого в военную
службу, мое товарищество полезным, хотя бы в видах практики в
русском языке, полковник сперва упросил Крюммера отпускать меня в гостиницу в дни, когда сам приезжал и брал к себе сына, а затем, узнавши, что изо всей школы на время двухмесячных каникул я один останусь в ней по отдаленности моих родителей, он упросил Крюммера отпустить меня к ним вместе с сыном.
Но главной, преобладающей страстью его была страсть к Фридриху II. Он благоговел перед этим «величайшим героем мира», как он называл его и готов был продать ему всю Россию. Ему были известны имена всех прусских полковников за целое столетие. Фридрих основывал все свои расчеты на этом своем слепом орудии в Петербурге. Он надеялся также на жену Петра Федоровича, отец которой состоял у него на
службе. Говорят даже, что когда он пристраивал ее к
русскому престолу, она даже ему слово помочь Пруссии.
Петр III плохо говорил по-русски и не любил
русского языка, за то, что он души не чаял во всем немецком и до обожания любил Фридриха II, у которого считал за честь быть лейтенантом по
службе.
Видения мои сбываются: народ волнуется, шумит, толкует об открытии заговора, о бегстве царя Петра Алексеевича с матерью и молодою супругою в Троицкий монастырь; войско, под предводительством Лефорта [Лефорт Франц Яковлевич (1656–1699) — швейцарец, с 1678 г. состоявший на
службе в
русской армии; играл активную роль в создании Преображенского и Семеновского «потешных» полков, впоследствии участвовал во всех военных походах начального периода правления Петра I.] и Гордона, собирается в поход; сзывают верных Петру к защите его, проклинают Шакловитого [Шакловитый Федор Леонтьевич — управляющий Стрелецким приказом, сообщник царевны Софьи Алексеевны; казнен Петром I в 1689 г.], раздаются угрозы Софии.
— Обещался ли б ты тогда оставить шведскую
службу н вступить в
русскую?
— Вот в первый раз приход хочет быть умнее своего пастора! Я не глупее других; знаю, что делаю, — сказал он с сердцем и, сидя на своем коньке, решил: быть брачному торжеству непременно через двадцать дней. Никакие обстоятельства не должны были этому помешать. — Только с тем уговором, — прибавил он, — чтобы цейгмейстер вступил в
службу к Великому Алексеевичу, в случае осады
русскими мариенбургского замка и, паче чаяния, сдачи оного неприятелю. — Обещано…
— Нет, — отвечал зять, нахмурясь. — Я человек старого покроя, нынче
служба наша не нужна, хоть, может быть, православный
русской дворянин стоит нынешних новичков, блинников да басурманов, — но эта статья особая.
Тридцатого мая 1574 года царь Иоанн Васильевич дал им эту грамоту, в которой было сказано, что Яков и Григорий Строгановы могут укрепляться на берегах Тобола и вести войну с изменником Кучумом для освобождения первобытных жителей югорских,
русских данников от его ига; могут в возмездие за их добрую
службу выделывать там не только железо, но и медь, олово и свинец, серу для опыта, до некоторого времени; могут свободно торговать беспошлинно с бухарцами и киргизами.
В 1862 году польское общество в Могилёвской губернии уже явно стало выражать свое сочувствие к варшавским событиям: явились трауры и чемарки, послышались гимны; поляки стали избегать
русских; ксендзы с амвонов говорили двусмысленности; кое-где во время
службы, втихомолку пропускали поминать императорскую фамилию; паненки наряжались в браслеты из цепей и накалывали белые орлы; проселочные дороги оживились частыми панскими съездами.
Произведенный в офицеры, я сделан был репетитором и позднее помощником профессора
русской словесности, но, не поладив со своим премьером в методе преподавания, перешел на
службу сначала в гвардейскую, а потом в армейскую батарею.
Доныне благополучно царствующего великого государя Петра Алексеевича дети боярския и из недорослей дворянских начинали
службу при дворе или в войске в звании «новика» [Действительно, это звание существовало в старинной
русской армии: так назывались молодые дворяне, впервые поступившие на государственную
службу.
Так отошли от жизни три страстно стремившиеся к праведности воспитанника
русской инженерной школы. На
службе, к которой все они трое готовились, не годился из них ни один. Двое первые, которые держались правила «отыди от зла и сотвори благо», ушли в монастырь, где один из них опочил в архиерейской митре, а другой — в схиме. Тот же третий, который желал переведаться со злом и побороть его в жизни, сам похоронил себя в бездне моря.
И он тотчас же приятельски сообщил мне, что всегда имел такое намерение выучиться по-русски, потому что хотя он и замечал, что в России живут некоторые его земляки, не зная, как должно,
русского языка, но что это можно только на
службе, а что он, как человек частной профессии, должен поступать иначе.
Сатира была в восторге от учреждения прокуроров и надеялась от них великого блага для земли
русской, да и вообще находила, что «теперь уж десятой доли нет, против прежнего, выгод для подьячих, хотя еще можно и теперь нажить на
службе деревеньку» («Трутень», 1769, стр. 12).
В этих разговорах и самой беззаботной болтовне мы незаметно подъехали к Половинке, которая представляла из себя такую картину: на берегу небольшой речки, наполовину в лесу, стояла довольно просторная
русская изба, и только, никакого другого жилья, даже не было
служб, которые были заменены просто широким навесом, устроенным между четырьмя массивными елями; под навесом издали виднелась рыжая лошадь, лежавшая корова и коза, которые спасались в тени от наступавшего жара и овода.